«Впервые я прочел роман Гессе зимой 1973 года»,— пишет Александр Генис в своем эссе об «Игре» из книги «Камасутра книжника».— «В пожарном депо рижского автобусного завода, лежа на санитарных носилках в пяди от цементного пола нетопленого гаража. На улице было минус десять, внутри — не больше. Фанерные стены защищали от ветра, но не мороза, поэтому я лежал в завязанной ушанке, бабушкиных варежках и кирзовых сапогах без портянок, которые так и не научился наматывать».
Русский перевод романа впервые издали в 1969-м: как нарочно, «Игра в бисер» появилась в СССР в тот момент, когда вера в социальный прогресс пошатнулась, а любая общественная активность стала либо опасной, либо бессмысленной, либо связанной с соучастием в официозной лжи. Роман подсказывал выход: самое время строить башню из слоновой кости — ну то есть из доступных на тот момент ее заменителей. «Живя в безвыходной стране»,— продолжает Генис,— «я не мог представить идеала прекраснее. Созерцательная жизнь обещала свободу выбора: я мечтал читать только то, что хочется… Закончу филфак,— загибал я пальцы,— и тут же переберусь на исторический, потом — философский, затем — история искусств. На пятнадцать лет хватит, а дальше я не загадывал. Меня ослепляла перспектива: vita contemplativa, заменяющая труд учебой».
«Игра в бисер» задавала идеальную программу внутренней эмиграции: не привлекаться, не участвовать, не состоять, выбирать работу, не отнимающую времени и душевных сил,— и пребывать в воображаемой Касталии, складывая новые партии игры из самиздатовских перепечаток (интересно, что второе издание «Игры» — в ставшем с тех пор каноническим переводе Соломона Апта — выходит в 1984-м, на самом излете времени «дворников и сторожей»). Официальная критика делала вид, что не замечает этого подозрительного эскапизма, находя в «Игре» другие недостатки: так, писатель и переводчик Марк Харитонов («Иностранная литература», 1970 год) отмечает, что цивилизация Касталии совершенно чужда «области инженерно-технического знания», но главное — «слишком мало в ней тепла, подлинной любви к жизни и к людям». Наверное, каждая эпоха обнаруживает в романе свои лакуны — сейчас прежде всего замечаешь, что в мире Гессе совершенно нет женщин (а те, что все-таки появляются, довольствуются бессловесной ролью жены, служанки или любовницы), а также людей с именами и внешностью, отличающимися от романо-германских. Возвращаясь в 1970-е — так или иначе, оценка, выставленная роману советской критикой, была скорее положительной, связано это прежде всего с «критикой буржуазной культуры» — то есть со страницами романа, посвященными «фельетонной эпохе». И в этом пункте с критиками советских изданий могли бы, пожалуй, солидаризироваться и интеллектуал из котельной 1970-х, и гуманитарий из любого другого десятилетия.
Касталия как важнейший социальный институт, морально-интеллектуальная база для всей цивилизации, возникает на руинах дикой и страшной эпохи — времени торжества массовой культуры, то есть, в терминологии Гессе, «фельетонов». Приметы этой эпохи, как они описаны Гессе, что называется, не потеряли актуальности: болтуны из медиа, с одинаковой легкостью рассуждающие о тысяче разных предметов, селебрити-инфлюенсеры, которым нужно высказаться по любому вопросу «повестки», общая ориентация на дешевую занимательность, девальвация слова. Все это узнаваемо сегодня — и было узнаваемо сто лет назад; в каком-то смысле это общие места любой критики «массового общества», такое можно найти даже у Максима Горького. Примерно те же претензии формулирует в начале 1930-х Хосе Ортега-и-Гассет в работе «Восстание масс»: «Заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду». Но кое-что в этих инвективах особенно резонирует сегодня.
Подробнее о том, как читали «Игру в бисер» в России в разные десятилетия и что в ней можно увидеть сейчас, в тексте Юрия Сапрыкина:
